В тюрьме один из заключенных подарил будущему инженеру деревянного петушка.
“Игрушки наших дедушек” — постоянная рубрика нашего сайта. Вот и сегодня тоже рассказываем об игрушках прошлого. Только эти фигурки зверюшек, павлины с распущенными хвостами, деревянные курицы, стучащие клювами о дощечку, удавы, не совсем обычные. Почему! Слово — ветерану войны, московскому журналисту Михаилу Григорьевичу ИСКРИНУ.
Впервые я узнал о них, когда собирал материалы к задуманной книге “Норвежские были”. Книга — о войне, в ней я опубликовал воспоминания норвежских патриотов, героев Сопротивления фашистским оккупантам, а также бывших советских военнопленных, волею судеб оказавшихся в гитлеровских лагерях на территории Норвегии.
Об ужасах фашистской неволи и ее многочисленных жертвах мы знаем многое. А вот о том, что жившие бок о бок со смертью люди, измученные рабским трудом, голодные, находили в себе еще силы, чтобы из самого примитивного подручного материала, почти голыми руками мастерить игрушки, вряд ли кто-нибудь слышал. Оказалось, однако, что это так. История игрушек, которые делали наши военнопленные, это, пожалуй, одна из самых малоизвестных страниц летописи тех страшных лет. Многим людям игрушки помогли выжить. Не только потому, что за работу мастер мог получить кусок хлеба, обрезок колбасы, щепотку табака. Этот труд морально поднимал людей, хоть ненадолго отвлекал от ужасов плена.
Колючая проволока — и игрушки, скромные символы детской радости, счастья, мира… Трагическое несоответствие поразило меня, и я захотел узнать об этой необычной истории как можно больше. Искал адреса, писал письма ветеранам., изучал ответы. Собранные сведения и теперь отрывочны, разрозненны, но все-таки я хочу поделиться ими с читателями, так как они, я уверен, взволнуют каждого.
И в застенке настоящий человек оставался человеком, и мастер не умирал в мастере.
Михаил Хайкин вспоминал, что в норвежском лагере его арестовали за распространение новостей с фронта через работавших вместе с пленными норвежцев. В тюрьме один из заключенных (имя память не сохранила) подарил будущему инженеру деревянного петушка. Игрушка родилась на глазах Михаила Хайкина: мастер ножом отщепил от соснового полена две дощечки, размягчил их в воде. Волокна одной дощечки растрепал с концов и распушил веером — получились крылья. Потом наложил одну дощечку на другую, сделав в ней выемку. С одной стороны дощечки-туловища вырезал петушиную голову с клювом, а другую опять-таки распушил — получился хвост…
Григорий Спирин, живущий теперь в Кургане, припомнил, как пленные делали деревянные портсигары, шкатулки. “Немцы-охранники, особенно пожилые, — написал он мне, — охотно брали их, как и кольца, игрушки. Отправляли в Германию. Игрушки были самые разнообразные — медведи-кузнецы, ваньки-встаньки, гимнасты на палочках, паровозики и крокодилы. Материал добывали где придется: на пристанях, в складах. Находили соломку в трюмах кораблей, перевозивших скот…”
Самоделки помогли выжить и Александру Андрееву, живущему ныне в городе Гай Оренбургской области. В лагерном лазарете он научился мастерить маленькие “мессершмитты” — модели самолета, который хорошо “изучил”, расчищая прежде снег на аэродроме. Их собирал врач-немец, делая обход в лазарете, и оставлял взамен хлеб, колбасу. “Небогатый был инструмент, — вспоминает мастер, — нож, обломок ножовки, самодельное шило, долото, молоточек…”
Есть в моей коллекции немало уникальных сведений и воспоминания норвежцев о русских игрушках. Вот письмо известной поэтессы Рейдун Нюгор: “Мне было тринадцать лет, в сорок пятом году я жила на хуторе Сулер, рядом с которым был лагерь военнопленных. Однажды мой хозяин послал меня туда с небольшим пакетом. Он положил в него ломти хлеба с маслом, сыр и колбасу.
Выйдя на открытое место перед лагерем, я увидела ларек. За прилавком стояли два немецких солдата. Они меняли, игрушки, сделанные военнопленными, на еду. Игрушки эти были настоящими произведениями искусства, хотя создавались чуть ли не голыми руками. За пакет с продуктами можно было получить изумительную поделку русских. Я выбрала изящно вырезанного из дерева павлина. Он был сантиметров двадцати в длину. Солдат сделал отметку в записной книжке, и мне оставалось только надеяться, что хлеб с маслом, сыр и колбасу получит именно тот мастер, что вырезал павлина.
Вряд ли конвоиры устроили ларек для обмена лагерных изделий, жалея пленных. Скорее всего они понимали, что им уже недолго хозяйничать в Норвегии, и хотели задобрить узников — исхудалых, почерневших от голода, оборванных, — свидетелей нацистского варварства. Мужчины и женщины, старики и дети из ближних селений, отдав пакеты с едой солдатам, толпились возле лагеря. Они не спешили уходить. Некоторые оставались из простого любопытства, но большинство хотело установить с русскими, несмотря на колючую проволоку и охрану, хоть какой-то контакт.
Тогда я еще не понимала, с каким огромным сочувствием норвежский народ относился к русским, но меня, девчонку, поразил грубый контраст между откормленными стражниками, воплощающими грубое насилие, и страдающими русскими, духовно торжествующими над ними.
Это было в апреле. Вскоре наступил мир, и я вернулась в Осло, взяв с собой деревянного павлина. Много лет я с ним не расставалась. Со временем он рассохся и рассыпался, а воспоминания о русских, живые и близкие, навсегда остались в моем сердце”.
Вот и все, о чем мне хотелось бы рассказать читателям. Наверное, во всех лагерях, во всех странах, оккупированных гитлеровцами, пленные мастерили игрушки — и быстрее шло время, теплело на душе, и появлялась надежда и возможность выжить. Мне же открылась лишь “норвежская строчка” этой удивительной, необычной страницы летописи страшной войны. Но и эта строка заставляет по-иному взглянуть на самую обыкновенную, привычную всем игрушку, которая в лихую годину и человеческую жизнь способна спасти…
